Арт-политика

Восхождение к радуге - памяти Менаше Кадишмана

"Вся жизнь". Рисунок: Галина Мазина

«Вся жизнь». Рисунок: Галина Мазина

Из жизни страны ушел ее великий художник-пастух. Человек, которого я знала много лет. Знала и то, что в его окружении из «русских» были только два человека : Тамара Гарон — архитектор и блестящий специалист по реставрации старого Тель-Авива и я, хотя душа и двери мастерской Менаше были открыты для всех, кто живет в искусстве. Пытаясь понять это, я говорила о нем с нашей творческой улицей и поняла, что на улице этой не очень хотят видеть стада овец. Даже нарядных, с веночками на ушах и лицами в радугу. То ли это наша еще советская привычка к «серьезной», достойной уважения теме, то ли бессознательное отторжение чужого, «тропического» в местном искусстве. Но, боюсь, наше неприятие чуждого нам в искусстве израильских мастеров —  лишь маленькое звено в цепи отторжения жизни, частью которой мы, вроде, старались стать.

Процесс этот, вероятно, был взаимным. Художники Израиля тоже не очень принимали живопись с запашком серпа и молота. Почти все они и родиной, и нами считались леваками, только потому, что совершенно лишены амбиций избранного народа и верят в равное право турка, еврея, араба на свободу, на достойную человека жизнь. А мы с нашими имперскими амибициями и святой верой в свою духовную и интеллектуальную исключительность не смогли принять демократизм ни в искусстве, ни в человеческих отношениях. Вот и растащило нас по полюсам. Вот и ходим по одним улицам, не раскланиваясь с соседями, не улыбаясь им.

Мы с Менаше часто жарко спорили, но до ссор не доходило, потому что с обеих сторон был сильный интерес, жажда понять друг друга. В каком-то смысле мы были друг для друга инопланетянами, но мне очень хотелось что-то понять про жизнь его планеты, а ему – про жизнь той, с которой прилетела я. Казалось, снега России были для него столь же интересны, как пески Востока. Я кланяюсь судьбе за встречу и дружбу с легендой страны, и пока не получается поверить в то, что 8 мая она стала страницей прошлого.

Мастер. Рисунок: Галина Мазина

Мастер. Рисунок: Галина Мазина

Тель-Авив – не Париж

Здесь нет братства художников разных стран и течений. Не спорят жарко о вечном, не бьются сообща над поисками нового в искусстве. Вероятно, поэтому и нет такого понятия как израильская школа живописи. Мастер с эфиопскими корнями продолжает традиции африканской живописи. Из работ россиянина, осевшего в Израиле, прет Репинка. Пришельцы из Латинской Америки видят седую оливу, но пишут анилиново-яркий цветок. Лоскутное одеяло здешнего искусства меня не греет. Но рассматривать его любопытно. По истечении какого-то времени в картинах пестрой эмигрантской братии появляется, все же, дополнительный градус жары, лишний грамм синего кобальта, пригоршня песка из пакета, брошенная в золотистую охру. От самых разных картин, все же, тянет зноем Востока, но родившийся здесь художник виден за версту. Его отличает абсолютная свобода человека, который никогда не был узником академической клетки. Законы цветосочетания и композиции им заменяет какой-то врожденный инстинкт.

Одного из ярчайших самородков этой страны я открыла почти сразу. Обрамленные неоном портреты его овец смотрели на меня с витрин лучших галерей. Я подолгу вглядывалась в лица животных, пытаясь понять, что же меня останавливает. В общем, я смотрела на овец Менаше Кадишмана, как баран на новые ворота. Ничего не понимая, но и не в силах оторваться.

Спустя несколько лет, газеты и телевидение запестрели объявлениями о юбилейной выставке мастера. В день события я занималась только маникюром, туалетом и составлением огромного букета полевых цветов, купленных в лучше спецлавке Тель-Авива.  Очередь крутилась змеей за целый квартал до музея. Наполовину укрытая букетом, я примостилась в хвосте. Поклонники мастера вдруг стали перешептываться, поглядывая на меня. Я не могла проверить, все ли в порядке с лицом и одеждой, заняты были руки. Я нервничала, стараясь спрятать лицо в букет. Вдруг элегантно одетый мужчина решительно направился ко мне. «Цветы для Менаше?» – спросил он. Я нерешительно кивнула. Он ловко выдернул меня из толпы и повел в сторону входа. Предупреждая ропот толпы, он без устали повторял: «Цветы для Менаше, цветы для Менаше».  И только тут я заметила, что руки поклонников были пусты (жаль, но здесь как-то не принято на премьеры и выставки приходить с цветами). Внутри музея толпа стояла плотной стеной, в которую меня и без цветов закатали бы заживо. Я обмерла, понимая, что сейчас по травинке разнесут все рукотворное поле. Мой благодетель поднял руки над толпой и поставленным голосом прогремел: «Цветы для Менаше! Освободить проход!» Люди, вжимаясь друг в друга, освобождали дорогу. С легкостью преодолев путь до сцены, я увидела, наконец, своего кумира в окружении членов семьи и правительства. Я много слышала о его чудачествах. О том, что он в любую погоду ходит в белой бедуинской рубашке, из-под которой едва видны тоже белые, почти семейные трусы. Думала – злые языки. Но он действительно стоял в свежей, слегка помятой белой рубахе, распахнутой до середины необъятного живота. Правда, трусы в этот раз слегка прикрывали колено. Дикая растительность покрывала его лицо и голову. Серебряные нити мерцали в черном корневище иудейских кудрей. Легендарный Перес обнимал его за плечи, а Кадишман тискал внуков, которые носились вокруг микрофона, иногда приникая к деду. Отговорили политики, и слово дали мастеру. Он не спешил к микрофону, сосредоточенно что-то ища в глубоких карманах своих бедуинских штанов. Наконец, по детской улыбке, полыхнувшей в его глазах, все поняли: нашел. В его руках трепетала огромная бабочка из пестрого ситца. Нащупав на ее брюшке булавку, он свел распахнутый ворот рубахи и заколол его насмерть замученной бабочкой. Бурей аплодисментов зал наградил художника за успех в операции. Менаше торжественно улыбнулся, поправил галстук и подошел к микрофону. Закончив речь, принял букет из моих рук, успев спросить, кто я и чем занимаюсь. Узнав, что художник – пригласил в мастерскую. Так мы и познакомились.

Я долго бродила по выставке в стаде его овец и, наконец, поняла, в чем их магия. Они смотрят глазами женщин, в которых – века и судьба Востока. В прошлом году из поездки в Европу я привезла ему плед из овечьей шерсти, по которому разбрелись его священные женщины-овцы. Он по-детски обрадовался подарку. Я же радовалась тому, что его душу и уставшую плоть мой подарок согреет. (из рассказа «Дневник на мольберте»)

 

*Галина Мазина — художник.

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x