Экономика

Язык улицы

Тель-Авив, ул. Алленби
фото — Г.Франкович

Таня Рубинштейн («Ха-Окец»)

Суббота, полдень. Я по дороге в кафе на встречу с подругами. Иду по мосту ха-Агана. На середине моста вдруг замечаю человека, который стоит по другую сторону заграждения и чуть поодаль мотоциклиста, который остановился и наблюдает за ним. Я подошла к мотоциклисту и спросила что происходит. Тот ответил, что не знает, но опасается, как бы человек за перилами не прыгнул вниз, на шоссе.

Я приехала в Израиль вместе с семьей в конце 89-го. С тех пор и вплоть до прошлого года я постоянно работала над тем, чтобы как можно дальше отойти от стереотипа «репатриантки из России». И только в последнее время, я начинаю понимать, что возможно, вместо того чтобы пытаться сбежать от этого места, стоит впустить его в свою жизнь, что оно – неотъемлемая часть меня. Я хотела рассказать о нескольких случайных встречах, которые заставили меня осознать, что на самом деле, оно все это время оставалось там, внутри.

***

Поздно ночью я возвращаюсь домой из клуба, пьяная и счастливая. В районе Шхунат ха-Тиква несколько молодых женщин спрашивают, не говорим ли мы случайно по-русски. Мои подруги отвечают, что нет, не говорим.  Я, после секундного колебания, говорю – да. Они показывают на человека, безногого, на инвалидном кресле, и объясняют, что несколько минут назад, наткнулись на него распростертого на асфальте и совершенно пьяного. Они пытались выяснить, где он живет, чтобы помочь добраться до дома, но не смогли ничего понять.

Большего всего в этот момент, я не хотела иметь к нему какое бы то ни было отношение. Я спросила его где он живет и он назвал адрес. Мы не смогли найти этот адрес на карте в мобильнике. Я отвела глаза и попыталась понять, как  выйти из этого положения как можно быстрее. Я спросила может ли он сказать куда нужно идти и где сворачивать чтобы добраться до его дома. Он сказал: да, могу. Я вязалась за инвалидное кресло, и мы начали путешествие по Шхунат ха-Тиква. И хотя он сказал, что живет «тут, совсем рядом, направо», оказалось, что дом его находиться в противоположно конце района. Мы проделали этот длинный путь втроем: я, он на инвалидном кресле и Хани, которая решила составить мне кампанию.

По дороге он все время рассказывал мне, что в России он писал, был известным. Он рассказывал, что его сын служит здесь в армии, что он боевых частях, что он сильный. Он показал мне огромный магендавид на шее и все время повторял, что он еврей и сионист. Когда мы уже почти добрались до дома, он спросил у нас с Ханой еврейки ли мы, мы ответили – да. И снова, рассказ о том, что он еврей и сионист. У входа в лифт он почти со слезами на глазах стал благодарить меня и поцеловал руку.

Когда мы вернулись, Хани спросила: позволила бы я вот так поцеловать рук любому другом незнакомому мужчине. Разумеется — нет.

***

Суббота, полдень. Я по дороге в кафе на встречу с подругами. Иду по мосту ха-Агана. На середине моста вдруг замечаю человека, который стоит по другую сторону заграждения и чуть поодаль мотоциклиста, который остановился и наблюдает за ним. Я подошла к мотоциклисту и спросила что происходит. Тот ответил, что не знает, но опасается, как бы человек за перилами не прыгнул вниз, на шоссе. Я не смогла себя уговорить, что все в порядке и нужно просто идти своей дорогой.

Я подошла к нему и спросила все ли в порядке, он никак не отреагировал. Я спрашивала как его зовут, пыталась разными способами привлечь внимание – никакой реакции. Я видела, что слышит меня, понимает, и не реагирует.

С первого взгляда мне было ясно, что этот человек говорит по-русски. Я перешла на русский. Представилась и продолжала пытаться с ним говорить. На русском он больше мог меня игнорировать. Когда я заговорила по-русски, боль написанная на его лице стала сильнее. Когда я заговорила по-русски, он отреагировал: попросил меня отойти и оставить его в покое. Но он говорил со мной, говорил потому, что мы не просто случайно понимали один и тот же язык, этот язык означал общее прошлое.

Прошло еще много времени, прежде чем приехала полиция и силой вернула его на «правильную» сторону заграждения. Только когда он уже оказался в машине, этот человек согласился назвать мне свое имя. Его увезли оттуда. Не знаю куда.

***

Неделю назад, на одной из центральных улиц Тель Авива, я проходила мимо пожилой женщины в платочке, она сидела на ступенечке и пред ней большая грязная пластмассовая коробка, в которой несколько мелких монет. Я вернулась, положила туда еще несколько шекелей и пошла дальше. Но что-то остановило меня. Я снова подошла к ней, наклонилась и сказала на иврите «простите,…» женщина, которая до сих пор прикрывала лицо ладонью, сжалась еще больше. Я перешла на русский и спросила не нужно ли ей принести еды или питья. Тогда она посмотрела мне прямо в глаза, улыбнулась и сказала, что нет, спасибо, ей ничего не нужно, и вообще, она уже совсем скоро уходит. Она вдруг заговорила со мной, как с внучкой, а мне она напомнила бабушку.

***

Много  лет я проходила мимо этого места, не останавливаясь. Я шла своей дорогой и не хотела никакой связи с этим языком, с этой жалостью, с этой слабостью. В течение многих лет, русский был языком для дома, для семьи. На людях я была другим человеком. Я во всю пользовалась своей привилегией: во мне (после немалых усилий) практически невозможно распознать «русскую». Это было очень удобно. Но оказалось, что у этого есть также своя цена.

Я узнала об этой цене из этих случайных встреч. Я начинаю понимать как это больно – быть вынужденной отказаться от своего языка, своей культуры. Я начинаю понимать, насколько незаметны эти люди для коренных израильтян, они были настолько же незаметны и для меня. Потому что я отдалилась от своего языка, своей семьи, от себя. Я начинаю понимать, какая сила есть у этой общей культуры и общего языка. Это язык, который позволяет понимать друг друга без слов.

למקור לחץ כאן

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x