Общество

Приличные люди о деньгах не думают и не говорят? Иллюстрация: Sally Jermain

Семейный кодекс и "выход за флажки"

"Меня, как и большинство моих сверстников, воспитывали с установкой: говорить о деньгах – неприлично. Но, естественно, на каком-то этапе при устройстве на работу меня начали спрашивать: «На какую зарплату вы рассчитываете?» и «Почему вы считаете, что вы лучше других справитесь с этой работой?» И я впадала в ступор, потому что две семейные установки внутри моей головы в сочетании друг с другом давали страшный, гремучий, разрушительный коктейль, направленный на самоуничтожение". Светлана Зискинд рассказывает о своем персональном выходе из "рабства установок".

Я родилась и выросла в советской стране и, соответственно, в советской семье. И, как у каждого советского человека, у меня были свои комплексы и свои кодексы. Конечно, не моральный кодекс строителя коммунизма, но что-то подобное. Например, меня, как и большинство моих сверстников, воспитывали со следующей установкой: говорить о деньгах – неприлично. Ну, не пристало порядочному человеку думать о деньгах! Как говорил Савва Игнатьевич в «Покровских воротах»: «Живут не для радости, а для совести!» Вот и моя семья жила для совести.

И еще одно «неприлично» из того же советского семейного кодекса: неприлично себя хвалить. «Пусть о тебе говорят не твои слова, а твои поступки» — говорили бабушка с дедушкой. И добавляли: «А поступки твои пока далеки от совершенства». То есть – есть, куда стремиться.

Безусловно, сами по себе скромность и стремление к самосовершенствованию – отличные качества. Но, как выяснилось впоследствии, сильно мешающие в условиях конкурентной среды. Так что со временем эта установка превратилась для меня в мое личное персональное рабство.

Каждый раз устраиваясь на очередную работу, я переживала психологическую драму – разговор о зарплате повергал меня в такой душевный трепет, что у меня тряслись руки, подгибались ноги и пересыхали губы. Поначалу еще как-то можно было жить – все-таки зарплаты утверждались в рамках тарифной сетки в соответствии со штатным расписанием. И кадровик говорил: «Ваша зарплата составит столько-то». Хотя у меня, нежной юной розы, конечно, все равно щеки пылали так, как будто со мной говорили о неприличном.

А вот дальше уже началось страшное. При устройстве на работу начали спрашивать: «На какую зарплату вы рассчитываете?» и «Почему вы считаете, что вы лучше других справитесь с этой работой?». И я впадала в ступор, потому что две семейные установки внутри моей головы в сочетании друг с другом давали страшный, гремучий, разрушительный коктейль, направленный на самоуничтожение. Я не могла назвать реальную цифру стоимости своего труда и объяснить, почему я лучшая (а я знаю, что лучшая) – слова просто застревали у меня в горле. В левое ухо покойный дедушка шептал мне, что это неприлично, а покойная бабушка справа нашептывала, что это нескромно. «Ай-ай-ай, — причитали они где-то у меня за спиной, — разве этому мы тебя учили? Нам за тебя стыдно!» И чтобы им там у себя не было стыдно, я называла сумму желаемой зарплаты ниже нижнего предела.

К тому времени мое резюме (то есть мои поступки) уже очень даже кое-что за меня говорило, а я продолжала недооценивать себя. Мое рабство было сформулировано такими правильными словами и ограничено такими элегантными флажками, что я просто не могла заставить себя из него выйти.

Первым руку помощи мне протянул, сам того не зная, репетитор по английскому, который готовил меня к поступлению в университет. Когда я сидела на первом занятии, я думала вовсе не об английском – я думала о том, как я отдам ему деньги за урок. Мне было настолько неловко, что ни о чем другом я думать не могла. Но когда в конце урока я нечеловеческим усилием воли заставила себя положить деньги на стол и промямлить что-то типа «спасибо», он, видимо, догадываясь о моем состоянии, заговорил о домашнем задании, о моем произношении, о планах дальнейших уроков, одновременно открыл ящик стола и, продолжая говорить, небрежно смахнул туда деньги, полностью обесценив для меня этим жестом всю неловкость момента. И за этот жест я благодарна ему даже больше, чем за весь тот объем английского, который ему удалось впихнуть тогда в мою голову. Спасибо вам, Александр Борисович!

Конечно, этого не хватило для того, чтобы окончательно выйти из рабства, но, как говорят братья-китайцы, дорога в тысячу ли начинается с первого шага.

Вторым шагом стала история двух мои друзей. Оба закончили факультет ВМК Московского университета по специальности то ли «компьютерная лингвистика», то ли что-то подобное, дружили, вместе работали. Потом один из них решил уехать в Штаты, устроился там работать в крупную компанию с приличной зарплатой, через некоторое время в компании появилась такая же вакансия, и он вызвал друга. Тот приехал. Через полгода эти двое друзей, выпивая в баре, случайной разговорились о зарплате (ну, просто до этого как-то в голову не приходило обсудить) и выяснилось, что тот, который приехал вторым, получает существенно больше первого. Что-то процентов на 30-40. «Как это возможно? – изумился первопроходец. – Я работаю дольше тебя, у нас одинаковая должность, мы выполняем одинаковый объем работы». А все оказалось просто. Когда второго на собеседовании спросили, «Во сколько вы себя оцениваете?», он назвал бОльшую сумму. Только и всего. И американский работодатель, у которого была возможность заплатить хорошие деньги хорошему специалисту, просто решил: если человек так себя оценивает, значит он столько стоит.

Эта история тогда меня просто потрясла. Как сейчас принято говорить: «А что, так было можно?». Я осторожно взяла этот… пока еще не инструмент, пока еще только попытку примериться к инструменту, взяла, и положила в свою голову-копилку в надежде на то, что я тоже когда-нибудь так попробую.

Иллюстрация: Karen Arnold

А потом однажды мне предложили сделать один проект из разряда тех, которых я никогда прежде не делала. Ну, то есть, выполняла частично отдельные куски работ, но никогда не делала такой огромный по объемам проект от начала и до конца, с ответственностью за весь технологический процесс, за штат подчиненных, за бюджет, то есть за все, за что раньше в моей практике отвечали другие. Я обещала подумать над предложением, но меня смущал даже не масштаб проекта и не то, что мне придется заниматься тем, чем я раньше не занималась, и выйти на новый уровень ответственности. Понимая масштаб работ и объем будущего функционала, я не могла адекватно оценить стоимость своего труда, чтобы сформировать предварительный бюджет проекта. Я боялась, с одной стороны, продешевить, а с другой, завысить бюджет. Бабушка с дедушкой откуда-то издалека все продолжали нашептывать мне в спину: «Ай-ай-ай, это же так неприлично…» Голоса их уже звучали значительно тише, но я все равно их слышала.

И тут позвонила подруга – узнать, чем закончились мои переговоры с потенциальным работодателем. Я начала в ответ что-то жалобно мямлить по поводу своих душевных мук, бюджета и оценки своего труда, и тут она сказала: «Я даже не хочу слушать весь этот бред! Никто, кроме тебя, не может знать, сколько ты на самом деле стоишь!»

И бабушка с дедушкой в изумлении замолчали.

И тогда я сделала довольно простую вещь. Я составила бюджет с вилкой затрат по каждой из основных строк – минимум по рынку и максимум по рынку, разместив желаемые цифры примерно в середине этой вилки. Я понимала, что заказчик – очень известная на рынке компания с солидной репутацией – не станет опускаться до нижней рыночной цены (и я в итоге оказалась права – он определил цену по верхней границе, а по некоторым пунктам – чуть ниже нее). Но этот бюджет еще нужно было представить заказчику, а мое персональное рабство все-таки еще сидело где-то глубоко внутри меня. И тогда я просто формализовала задачу. Я заставила подругу, которой по роду деятельности неоднократно приходилось выполнять функции имиджмейкера, устроить для меня тренинг по защите проекта. Как войти, как сесть, как поставить ноги и куда положить руки, что сказать сначала, а что – потом. И когда я, после двух часов тренировки, вошла в кабинет со своим проектом, у заказчика уже не было шансов. Как сказал мне год спустя один из вице-президентов компании, присутствовавший на этой встрече: «Ты так уверенно вошла, ты так держалась, ты была настолько уверена в себе, что у меня не было никаких сомнений, что у тебя все получится».

И вот тогда все оставшиеся флажки на границе моего личного рабства окончательно упали. Я осознала, что эти границы мы ставим себе только сами, снаружи никто просто не знает об их существовании. И никогда не узнает, если мы ему об этом не расскажем. Нужно просто однажды попробовать выйти за флажки.

Правда семейный кодекс все-таки оставил свои последствия. Я никогда не даю взяток. Даже гаишникам. Просто не знаю, как это делается.

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x