Арт-политика

Фото: Мария Розенблатт

Ира Бертман: «Опера на Ближнем Востоке – это нонсенс!»

"Мы с мужем и еще несколько небезразличных людей создали фонд «Певцы для певцов», помогали и не только певцам, но и костюмерам, и звукорежиссерам – собирали еду, какие-то деньги для них. Началось все с репортажа по телевизору про певицу Наталью Дигора. У нее нет помощи, родителей, она мать-одиночка и ей буквально было нечего есть, тогда ей помогли из фонда работников сцены, поскольку она для заработков еще работала звукорежиссером и осветителем. Мы смотрели этот репортаж с комом в горле и поняли, что обязательно должны помочь".

Ира Бертан – примадонна Израильской оперы, обладательница великолепного сопрано. Она родилась в Латвии, выучилась в Израиле и едва успев закончить оперную студию при Израильской опере, стала петь главные партии. Она пела Леди Макбет и Чио-Чио-Сан, Дездемону, Тоску, Татьяну в Онегине, Русалку, Констанцу в «Похищении из Сераля», Фраскиту в «Кармен» и Лизу в «Пиковой даме», и еще множество сложнейших партий. Ее европейская карьера тоже впечатляет: она пела в Германии, Италии, Париже, в Москве, Китае. Я поговорила с Ирой о том, как она прожила этот год и что происходит сегодня с оперой.

Вопрос первый и главный: вы вернулись к работе?

— Чуть меньше, чем на треть. Люди перестали бояться, начали приглашать нас выступать на частных концертах, в хостелах. И опера наша начала делать небольшие проекты, концерты — на 300 человек в зале на 1200 мест. Я участвовала в концерте певиц сопрано, наш арт-директор собрал семь сопрано, добавил одного баритона, сделали хороший свет, мы пели популярные ансамбли и арии, и даже в конце на несколько голосов исполняли Let It Be, получился очень симпатичный концерт.

Фото: Мария Розенблатт

 — Сколько времени вы без сцены?

— Год — без сцены, без публики. Мой муж Йотам Коэн тоже оперный певец, мы оба остались без работы. Это очень тяжело, когда два творческих человека сидят дома, и нет никаких перспектив. Первое время я очень рыпалась, я пыталась следить за формой, занималась, учила новые партии для самой себя. Но во время третьего локдауна вся мотивация уже ушла. Мы старались делать онлайн-концерты  с фортепиано, с квартетом народных инструментов,  записывались в частных студиях, а затем отправляли в разные учреждения.

У балетных артистов, насколько я знаю, есть определенный режим дня, они должны каждый день вставать на класс, иначе теряется навык. Как утроена жизнь у оперных артистов? Как проходит день, обычное расписание, чтобы сохранять форму?

— В принципе, конечно, надо заниматься каждый день. Но оперные певцы намного «ленивее», чем балетные. Если мы выступаем, то пик адреналина наступает к вечеру. Спектакль длится 2.5-3 часа, к двенадцати ночи мы заканчиваем, и мы наполнены адреналином, мы не можем заснуть, мы вдруг голодные. Пока мы успокоимся и заснем, уже три часа ночи. Утром просыпаемся не рано, голос сел и превратился в бас. На следующий день после спектакля лучше не петь и даже не разговаривать. И день-два лучше помолчать. Потом только начинаем снова распеваться, репетировать. Обязательно спорт.  Некоторые считают, что это вредно для голоса, а мне помогает. Потому что когда тебе на сцене надо два с половиной часа выдавать на гора – это как пробежать марафон. Но так происходит в хорошие времена, когда есть выступления.

Конечно, у меня бывали большие перерывы в работе, но я все равно старалась держать себя в форме. А тут какая-то безысходность, и ты вдруг думаешь: а зачем тебе эта профессия, может быть надо что-то новое, чем ты можешь зарабатывать.  Даже ученики вдруг ушли, по зуму не все хотят заниматься, а некоторые не могли платить. Началась настоящая проблема. И я перестала заниматься. Но слава богу, голос есть, восстановился, и сейчас я вернула форму.

Поддерживало ли вас финансово государство, театр?

— Все солисты нашей оперы – частные предприниматели. Никакой постоянной труппы нет. Есть проект, есть контракт – получаешь деньги, нет проекта – не получаешь. Но в этот раз в театре поняли, что это особый случай, нам пошли навстречу и сделали нам «халат», чтобы государство нам платило какую-то копеечку. Нам повезло. Но вот хор…

Да, я помню в ноябре эту душераздирающую историю с хором, который в знак протеста против увольнения вышел в двор оперы и спел эту бесподобную арию еврейских рабов из «Набукко», гимн надежды и любви к родине.  

— Я не знаю, почему их решили уволить. Они театру не стоили ничего во время пандемии, да и без того они получают очень-очень маленькие деньги. В хоре оставались либо совсем молодые, либо те, кто «хорошо замужем» и может себе позволить не думать о заработках. Сейчас идет борьба, и сейчас решается, что будет. У них есть профсоюз «Шахам», который за них борется, но ведь это так странно, что театр идет против своего хора.

Одна из последних постановок в театре – «Евгений Онегин» (кстати, не могу представить себе без хора). Она возобновится?

—  Да, и как раз мы репетировали вовсю и уже была пандемия, и уже надо было сидеть в изоляции заграничным певцам. Наша опера, к сожалению, делает ставки на приглашенных звезд. Это большая проблема, которой уже 30 лет, и пандемия ничего здесь не изменила.

В «Онегине» обе Татьяны, израильские русскоговорящие певицы — я и Алла Василевицкая. А Онегины – украинец Андрей Бондаренко и баритон из Сербии Давид Бижич, который в свое время сделал алию, какое-то время жил здесь и учился в академии, в оперной студии. Но чтобы получить партию, тебе нужно сначала уехать, стать там знаменитым и только тогда тебя приглашают. Нет пророка в своем отечестве. Неважно, как ты поешь, это никому не интересно. Тебе надо уехать, добиться, чтобы у тебя был свой агент очень крутой, ты бы там пел, «звездил» и тогда в качестве приглашенной звезды ты приедешь в израильскую оперу. Быть приглашенным к нам считается очень престижным.

Фото: Мария Розенблатт

И с постановщиками та же история?

— Конечно. Должна быть готовая продукция, сделанная во Франции, в Германии, в России. Ее привозят полностью, с режиссером, дирижером, костюмами, декорациями и – немножко вкрапливают нас. А должно быть наоборот, когда есть театр и все свое, и туда уже вкрапливать приезжих звезд.

Но вы же звезда, и вы никуда не уезжали?

— Это исключительно мой характер, на моем месте любая другая давно махнула бы рукой и уехала жить в Германию, в Италию, Францию. После нашей оперной студии уезжают почти все, много шикарных израильских певцов сегодня за границей. Со мной получилось исключение. В 2001 году началась интифада, и артисты из-за границы один за другим стали отменять выступления, боялись ехать. Одна певица за две недели до премьеры отменила «Похищение из Сераля» Моцарта. Я тогда только второй год училась в студии и вдруг меня вызывают: наш тогдашний главный дирижер Ашер Фиш, художественный руководитель и директор умоляют буквально выучить эту партию за две недели. Я понимаю, что не могу это спеть, потому что Констанца — одна из самых сложных виртуозных партий. Они говорят: «Ира, только ты можешь нас выручить».

В итоге я сдалась, и выучила, понятия не имею как. Болела тогда, и жила в Маале-Адумим, у меня был маленький ребенок и никакой помощи, не было машины, я ездила оттуда в Тель-Авив каждый день. Это был сумасшедший период. С дрожащими ногами вышла на сцену и спела. И оказалось, что я не просто их спасла, но принесла успех. После этого мне стали давать главные партии – пошла «Русалка» и все более ответственные.

А потом за границей меня заметил агент и тоже появились предложения. Получилось, я пою и там, и здесь, и одновременно я стала рекламой нашей оперной студии, которая выпустила вот такую солистку

И еще сыграло  то, что я ни разу не провалила ни одного спектакля. У нас ведь нужно не только хорошо спеть, но исключительно спеть. Кроме того, все время надо оставаться на этой исключительной высоте. Если чуть-чуть что-то не так, вычеркивают мгновенно. Например, когда человек поет партию в первый раз, это очень сложно, как учиться ходить заново. И в театрах обычно пишут в программке и на афише пометку «дебют» — чтобы публика была снисходительна. А у нас никогда такого не пишут. Тебе дали шанс, но — если что-то не так —  все, никаких разговоров.

Это общая черта оперной среды или только у нас?

— Нет, к сожалению, только у нас. В других местах более снисходительны. Да сколько раз петухов давали и Карерас, и Паваротти и Доминго. Мы же все люди. Наши связки – живой организм. Сегодня ты не выспался, съел перед спектаклем что-то острое и ничего не можешь поделать. У нас был такой случай… Прямо на сцене тенор из-за рубежа в  партии Фауста  верхний звук он просто «киксанул». И он настолько расстроился, что не вышел на поклоны, закрылся в гримерке и никому не открывал. Настоящая трагедия. Конечно, его больше не приглашали. Это ведь такое искусство – ты раскрываешь душу, и когда такое случается, ты будто голый на сцене.

А публика тоже жесткая?

— Как раз нет, публика наша очень снисходительная. Тому тенору хлопали, вызывали. Проблема в том, что люди, которые решают судьбы артистов, никак не связаны с музыкой. Например, я знаю, что публика специально покупает абонементы на те представления, где пою я. Но это мало кого интересует – мои выступления уменьшаются до одного в сезон, максимум два. На эти деньги нельзя жить, это понятно. Вот в следующем сезоне мне собираются дать «Онегина» и «Шиц», который даже не опера, а мюзикл. Когда я спрашиваю, почему на меня не ставят, почему я не могу петь Аиду, почему не могу выбирать – нет вразумительного ответа.

Вы сотрудничали с московской «Геликон-оперой» под руководством Дмитрия Бертмана, одним из самых интересных оперных театров России. Насколько я знаю, московские театры спокойно себе работают, у вас не было идеи поехать туда работать на это время?

— Да, я пела концертную версию «Набукко» в Зале Чайковского, очень волновалась, такой исторический зал. Сейчас они как раз заботятся о своих солистах в первую очередь, стараются занимать их. Мне это очень импонирует, мы иногда переписывается с однофамильцем моим Дмитрием Бертманом, очень надеемся, еще что-то сделаем вместе.

—  Я все время думаю о том, сколько лет жизни люди отдали музыке, искусству, чтобы сейчас оказалось, что рестораны важны, гостиницы важны, торговые центры, а опера где-то на последнем месте.

— Слушайте, это вообще нонсенс, что на Ближнем Востоке есть опера, все же мы не Европа. Не так много людей, для которых это является необходимостью. Да, у нас всегда есть публика, и постановки стараются делать на уровне. Но это не настолько популярное искусство.

Что происходит с театральными людьми других профессий – гримерами, костюмерами, работниками сцены. В каком они состоянии сегодня?

— В очень тяжелом. Есть очень нехорошие случаи, люди спиваются и вообще не выдерживают. Часть людей потихоньку возвращаются. Некоторые переквалифицировались. Если у кого-то есть другое образование, это спасло, я знаю певицу, которая работает в лаборатории в больнице. Кто-то разносит почту. У нас очень хорошая команда гримеров, костюмеров в театре. Некоторые смогли устроиться на телевидении, стали шить на заказ, остальные – выживают как могут. Так болело сердце, что мы с мужем и еще несколько небезразличных людей создали фонд «Певцы для певцов», помогали и не только певцам, но и костюмерам, и звукорежиссерам – собирали еду, какие-то деньги для них. Началось все с репортажа по телевизору про певицу Наталью Дигора, которую я прекрасно знаю. У нее нет помощи, родителей, она мать-одиночка и ей буквально было нечего есть, тогда ей помогли из фонда работников сцены, поскольку она для заработков еще работала звукорежиссером и осветителем. Мы смотрели этот репортаж с комом в горле и поняли, что обязательно должны помочь.

—  Как же хочется, чтобы уже все поскорее вернулось. Я вижу, что театр постепенно выкладывает планы следующего сезона.

— Пока в театре идут концерты, концертный вариант «Летучей мыши» Штрауса, ставят «Итальянца в Алжире» с Рахель Френкель, которая – опять же — сделала очень хорошую карьеру в Европе, но вернулась и теперь живет в Израиле. Полноценный сезон начнется не раньше октября-ноября.

Это правда, что певицу Иру Бертман можно пригласить выступить дома, в своем саду, на крыше  – собрать компанию, связаться с вами и организовать концерт?.

— Да, конечно! И мы делали это между локдаунами, когда было можно. Это были концерты и на открытом воздухе, и на крыше. Еще мы сделали концерт на двоих с очень талантливой молодой певицей из оперной студии. Ее зовут Рона Шрира, у нее шикарное меццо-сопрано, особо не оцененное пока. У нас с мужем на двоих есть несколько программ. Вот в субботу 17 апреля в Армянском монастыре в Яффо мы давали концерт, где были песни о любви испанские, итальянские, французские…

Мы никуда не собираемся уезжать, знаете, одной эмиграции мне хватило. Приглашают жить и работать, чаще  в Германию, но я не хочу. Мой дед вышел из концлагеря и сразу умер, и столько человек погибло в моей семье, что мне там трудно даже слышать эту речь.  Надеюсь, еще буду петь и в Италии, и в Бельгии, и здесь, дома.

Фото:Мария Розенблатт

 

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x