Родительский день

Фаина Саги

Фаина Саги: О подростках в онлайне и «реале»

Фаина Саги

Фаина Саги, психоаналитик, социальный работник, руководитель проекта «Yelem»

Прошел месяц с того дня, когда русскоязычный интернет взорвала статья о «клубах самоубийц» подростков социальной сети. Сотни тысяч родителей ринулись в компьютеры детей, чтобы своими глазами увидеть, что там происходит и нет ли тех самых опасных признаков. Какие-то страхи оказались надуманными, какими-то реальными, но в целом вся эта история с ее правдами и неправдами, с особенностями российской действительности и политическим подтекстом – повод для серьезного разговора о том, что на самом деле тревожит наших детей в трагическом возрасте взросления. Поговорить об этом  я решила с Фаиной Саги, психоаналитиком, руководителем  проекта «Yelem»    .

— Прежде всего, что вы думаете об этих подростковых самоубийствах? Результатом чего они чаще всего становятся – стороннего воздействия, семейных проблем или чего-то еще?

—  У детей в подростковом возрасте вообще встречается это желание умереть. А стремление убить себя и желание умереть — это разные вещи.  «Я не хочу жить» — говорят почти все дети,  и на самом деле это подразумевает желание отделиться от родителей. Это тяжелый возраст, когда человек не понимает, что с ним происходит: просыпается сексуальная энергия,  предъявляются высокие требования к учебе, работе, происходят какие-то конфликты в семье. И самоубийство – это крайняя мера, до которой реально доходит очень маленький процент. Но вот это «не хочу жить» может тоже завести далеко – хотел понарошку, а вышло на самом деле. И наша служба как раз существует для того, чтобы оказать в сложной ситуации поддержку подросткам в возрасте от 12 до 21 года. Причем, это очень профессиональная поддержка, у нас работают люди с профильным образованием, психологи, которых мы вдобавок в течение четырех месяцев подготавливаем именно к работе в интернете.

 — Неужели в 21 год человек все еще считается подростком?

—  Конечно, по закону после 18 лет ребенок становится самостоятельной личностью. Он уже не обязан ходить в школу, например. И еще, если он будет подвергаться сексуальному насилию, или его будут бить родители, то социальные службы не вмешаются. Но мы все прекрасно понимаем, что возраст, в котором заканчивают школу, еще не означает взросления. Далеко не все идут в армию, потому что армия очень даже выбирает, кого брать, а кого нет. Так что социальные службы Израиля, особенно неформальные вроде нас, сейчас расширяют понятие подросткового возраста до 21 года, а планируют в дальнейшем и до 25 лет.

Фото: flickr.com

Фото: flickr.com

— Но есть еще и разные дети. Одни в восемнадцать вполне самостоятельные, а другие еще совсем маленькие.

— Подростки в целом сейчас более инфантильные, потому что общество вокруг них ведет себя иначе. Если раньше дети были частью взрослого мира, то сейчас взрослые – часть детского… И вообще мир построен так, что в нем больше как будто бы нет старения и смерти, мы боремся за вечную молодость, за то, чтобы быть вечными подростками. И мы все время их оберегаем: чтобы никто не тронул, не изнасиловал, чтобы не подрался.

— Это вредит детям, на ваш взгляд?

— Я не знаю.  Мы только по прошествии времени можем сказать, хорошо это или плохо. А сегодня мы просто фиксируем, что дети находятся под постоянным надзором родителей. И это надо воспринимать как данность —  как то, что мы не расстаемся с телефоном, который фактически стал частью нашего тела.

Я работаю в проекте «Yelem» уже восемь лет из одиннадцати, что он существует. Когда я начинала, самым главным была анонимность – чтобы ребенок мог написать в форуме или в чате, не называя себя. И мы специально учились, как вызвать доверие, чтобы в случае опасности понять, где он и кто он, направить его куда-то в реальной жизни. Сегодня анонимность – это последнее, что их интересует. Только в каких-то случаях, когда есть серьезная проблема и они хотят скрыть это от социальных служб, они не говорят имя.  А в стандартных случаях – поссорилась с подружкой, не сдан экзамен, конфликт с родителями, какая-то сексуальная фантазия появилась – они спокойно называются, дают ссылку на свою страницу в фейсбуке. И это говорит о том, что мы живем в открытом мире, где все видят все.

Это повлияло и на нашу работу. Планировалось так: у ребенка депрессия, тревога (которая тоже необходимая часть взросления).  И вот он сидит после уроков в своей комнате, у компьютера, пока родители заняты своими делами – и разговаривает с нами, а наша служба работает с 7 до 11 вечера. Но теперь это смешно:  99.9% подростков пишут нам с телефонов. Им больше не нужна никакая комната и даже компьютер.

Есть очень показательный пример. Девочка пережила трагическую потерю младшей сестры. Они переехали в другой город, но раз в месяц ездили к бабушке мимо старого дома.  И вот она сидит в машине с родителями, которые разговаривают, песни поют или не знаю, что еще делают, а она в это время пишет нам: «Вот сейчас будет этот дом, сейчас мне будет плохо». Переживания высказываются ровно в ту минуту, когда они происходят. Телефон меняет нашу жизнь. Мы больше не можем ждать. Нам надо немедленно поделиться мыслью, картинкой, впечатлением.

— Но в этом и  главная сложность, на мой взгляд: раньше родители быстро могли увидеть проблему, например, попал в плохую компанию, курит, пьет и так далее. А сейчас основное времяпровождение – тихое сидение в телефоне. И непонятно, налаживает ли он там социальные связи, читает полезные статьи или же подвергается насилию или сам участвует в насилии. Родители ничего не видят.

— Родители никогда не видят… В здоровых отношениях с подростком что-то видит, но в чем-то – слепой. И с этой точки зрения, ничего не изменилось за прошедшие сорок лет.  Мы с вами росли в Советском союзе, где мама возвращалась в семь вечера, папа еще позже, а мы ходили с ключиком, открывали кому хочешь, шастали по темным дворам, гуляли с друзьями, знали, где дома лежат деньги и так далее. Ничего родители про нас не знали. Но ментальная разница между нами и нашими родителями не была такой большой,  как между нами и нашими детьми, потому что они «родились уже с компьютерами». У них другая логика, и надо пытаться эту логику понять. Как это сделать, у меня нет однозначного ответа. Входить в почту и смотреть?  Можно, наверное, заключить с ребенком какой-то договор, что эта почта смотрится. Но самое главное все же общаться с ребенком, заслуживать его доверия.

 

Фото: Kristine Lewis, flickr.com

Фото: Kristine Lewis, flickr.com

 

 — А вам они доверяют? Ведь вы тоже взрослые.

— К нам они приходят добровольно и с потребностью быть понятым, поэтому относятся уважительно. Ведь одна из опасностей интернета в том, что кто угодно может представиться кем угодно. Можно завести романтическое знакомство с человеком, который окажется намного старше, ведь сегодня легко сделать фиктивный фейсбук и инстраграм.

Девочка 15 лет пишет о своей проблеме, и какой-то человек отвечает ей: давай я тебе помогу, я психолог. И она обращается к нам, потому что мы становимся теми ответственными взрослыми, на которых можно опереться. Она просит совет, и мы объясняем: «Девочка, ты же понимаешь, что психолог не общается по интернету и не ходит встречаться в 12 часов на море». Она говорит, что все равно пойдет, потому что он «самый важный человек в моей жизни». И мы тогда становимся теми взрослыми, которые фантазию встретить 38-летнего красавца психолога у нее отнимаем. 

— А, кстати, вы можете в такой ситуации, скажем, заявить в полицию?

— Нет, не можем, потому что полиция такими случаями не занимается. И родителям не могу сказать. Я могу заявить только тогда, когда она скажет: я стою на крыше, сейчас буду прыгать. Потому что ведь может быть и так, что на том море они просто погуляют и ничего страшного не произойдет, а я заранее должна куда-то заявить? Здесь много сложных этических вопросов. Знаете, дети почти всегда дают мне свои номера телефонов, но почти никогда, за исключением вмешательства суда, эти  телефоны я не передаю никому и не пользуюсь этой информацией.

— С чем обращаются к вам чаще всего, с какими проблемами?

— Я психоаналитик, работаю и со взрослыми людьми. Так вот, и взрослые, и подростки обращаются с одной и той же проблемой, и весь мир озабочен ею.  Это – любовь. Нормальный человек страдает от любви – его всегда кто-то недолюбливает, или любит не так, или у него нет того, что есть у других. И подростки ничем не отличаются, просто у них все происходит острее. Им нужно пройти процесс социализации, они должны встроиться в дружеские отношения со сверстниками, а это делать тяжело всем и всегда.

Фото: flickr.com

Фото: flickr.com

Кроме того, они не знают, что делать со своей сексуальностью, стесняются обсуждать с родителями, что нормально. И страдают, потому что ребенку, которого правильно воспитывают, в подростковом возрасте нужно пострадать. И он всегда найдет способ.  Вот пример.

К нам обратилась девочка с тем, что она, похоже, лесбиянка. Говорит, решила рассказать маме —  мы ее поддержали. Мама у нее творческая личность, отнеслась нормально — никаких проблем. Но где страдания? Оказалось, что девочка верит в бога и более того, она понимает, что бог ее полюбит такой. То есть, с богом проблем тоже нет. Разобрались и с ортодоксальной синагогой —  пойдет в ту, где принимают, потому что в Израиле и такие есть. И тут она говорит: «Но папа не разрешит мне не в ту «неправильную» синогогу ходить». То есть, в конечном итоге барьер все-таки создан, можно страдать. 

— А вы с ними такие вопросы обсуждаете? Вы ведь тоже психологически выступаете как родители, а не как друзья.

—  Нет, у нас другая задача. Например, подросток звонит нам и говорит: у нас с молодым человеком все хорошо, мы хотим начать заниматься  сексом, надо ли это делать? Мы должны предупредить о предохранении, проверить, делается ли это по желанию. Первый сексуальный опыт психологически очень травматичен, и мы должны смягчить травму. Русскоязычные родители, кстати, до сих пор относятся к этому сурово, знать ничего не хотят, поэтому дети держат отношения в секрете.

Недавно одна девочка жаловалась: «Я хочу рассказать, у меня счастье, мы любим друг друга, но я не могу! Мама недавно недовольно спросила, почему это он так на тебя смотрит?  А мы уже два года вместе».

— Кстати, есть ли какие-то специфические проблемы у подростков из русскоязычных семей? И существует ли поддержка на русском языке?

— Часть того проекта, о котором мы говорим – это специальный проект TeeNet  , который открыт с помощью Министерства абсорбции именно для русских подростков. Другое дело, что дети, которые родились здесь или приехали маленькими, не владеют русском достаточно, чтобы говорить, а точнее писать в чат о своих проблемах. Но знаете, они   отличаются по культуре, я всегда их вычисляю очень быстро, как бы они ни говорили на иврите.

— По каким признакам?

— Это другие отношения с родителями, устройство семьи. Иначе построен процесс выбора профессии, вмешательства (или невмешательства) в личную жизнь. Русскоязычные подростки находится изначально в более сложных условиях. Семья пережила алию, а это травма. Кроме того, во многих семьях разорваны семейные связи, они не знают, где родились, не знают своих предков. До сих пор многие не знают, кто их отцы! Нигде в мире такого уже нет. Жизнь с бабушками тоже меняет семейный уклад, потому что родители не взрослеют. Это все тенденции, которые есть только в русскоязычных семьях, у израильтян проблем не меньше, но они другие.

Фото: flicr.com

Фото: flicr.com

— Скажите, травля, психологическое насилие в интернете – это серьезная угроза подростку? Мы почти ничего об этом не знаем.

— Если ребенок подвержен этому, то в интернете, конечно, ему проще стать жертвой. Поругалась с подругой, а она создала группу в «вотсаппе» – «все против такой-то». Вы знаете, что у них группы в «вотсаппе» по 800 человек? И если кого-то выставляют в нехорошем свете, то об этом знает не только класс и школа, но и множество других людей. Была история, когда девочка пошла себе покупать лифчик, сфотографировалась и отправила подружке, а потом фотография пошла гулять по интернету.

— И что вы советуете в таких случаях? Ведь глупо говорить «не обращай внимания», правда?

— Все очень индивидуально. Нужно понять, как относится школа, обязательно привлечь родителей. Нельзя не обращать внимания, потому что такие истории надолго оставляют след. Травма, как правило, всплывает в переходные моменты – новый класс, переезд в другой город и так далее. Или человек идет служить в армию, и вдруг начинает страдать, потому что его обидели в 12 или 14 лет. И от того, как тогда все разрешилась, зависит его нынешнее состояние. Иногда нам приходится отматывать время назад и ставить нужную точку в событиях, которые давно прошли.

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x