Гражданин мира

Иллюстрация: pixabay

Пенсильвания: белые розы на белом снегу

На днях долго объяснял соседям, Раяну и его жене Бет, что мол нет, Рождество мы не отмечаем, что елка не рождественская, а новогодняя. Нет, к Хануке это дело тоже отношения не имеет. Еще хотел объяснить Раяну про Старый Новый год, но решил, что даже у добродушного и неизменно приветливого Раяна, терпения может не хватить...да и вряд ли кому-то интересно слушать про петровские сосны под Иваново.

Новый 1988-й год мы встречали втроем в укрепрайоне где-то под Иваново: Юрик, Сержик и я. Мы вообще к концу службы стали неразлучны. Поэтому когда комполка Егоров предложил нам эту лесную «командировку», мы быстро согласились. То есть если бы мы даже и не согласились, то нас все равно бы туда отправили, так что мы просто сразу согласились, чтобы избавить Егорова от необходимости орать на нас. Но он все равно наорал. Уже не помню, по какому поводу, но это и не так важно. Егоров принципиально изъяснялся криком, а наша троица его особенно раздражала своей, как я теперь понимаю, классовой неконгруэнтностью. Юрик был потомственным владимирским хулиганом, прошедшим тяжелую жизненную закалку на танцплощадке парка имени Ленина. Судя по юркиным рассказам, побоища на танцах в парке Ленина по уровню кровопролития были сопоставимы с Аустерлицем. Перед армией Юрик успел поработать дальнобойщиком и жениться. Сержик, родом из деревни под Костромой, успел посидеть за поножовщину и тоже был женат. В своих письмах жена обращалась к нему уважительно по имени и отчеству. Он был крошечного роста, но мускулистым, татуированным с головы до ног. Ножом он пырнул оскорбителя, неосторожно обозвавшего его «мелким». Таких оскорблений немногословный Сержик не допускал. Несмотря на разницу биографий, нас троих связывала нежная дружба, так что совместная встреча нашего последнего армейского Нового года казалась естественной и даже необходимой. А тут и майор Егоров подоспел со своим дурацким укрепрайоном.

Вообще-то укрепрайон в данном случае – это просто эвфемизм для описания десятка гектаров хвойного леса, опоясанных камуфляжной сетью, за которой скрывалось несколько обложенных бревнами землянок. Ничего особенно укрепленного в этом странном поселении не было, и цель его нахождения в тридцати километрах от города Иваново представляла собой военную тайну. Юрик, который всегда был информирован лучше других, объяснил, что это секретный запасной командный центр. В случае натовской агрессии против дивизионного штаба командный состав сможет мобильно передислоцироваться в укрепрайон и уже оттуда руководить отражением атаки. Укрепрайон охранялся круглосуточно, сменяемыми постами, их туда доставляли из дивизии на БТРах и оставляли на месячные дежурства. Вот так мы и оказались в заснеженном хвойном лесу накануне восемьдесят восьмого года двадцатого столетия, за четыре года до развала Союза – с запасом тушенки и перловки, с наполненной украинским самогоном грелкой, согреваемые капризной буржуйкой и надеждой на приближаюшийся дембель.

Часа за три до Нового года Юрик объявил о своем намерении познакомиться с местными девушками и пригласить их к нам в землянку на праздник. Я засомневался: во-первых, где их взять, этих девушек, среди сугробов и устремленных к звездному небу высоченных корабельных сосен. Во-вторых… хотя, честно говоря, доводов «во-вторых» особенно не было. Сержик выудил из вещмешка обвязанный синей изолентой кассетник Весна-202. «У литовцев с радиоточки одолжил», — пояснил он. Я не сомневался, что литовцы об этом не подозревали и в данную минуту скорее всего были заняты поисками пропавшего магнитофона. А у Сержика даже оказалась кассета – полууголовные мальчишки из группы «Ласковый Май» пели о белых розах на белом снегу, что было почти в тему. Мы натянули бушлаты и вылезли из землянки на мороз.

Сразу за камуфляжем начиналась широкая, покрытая плотно-утромбованным снегом дорога, ведущая в мерцаюший неверными огоньками дальний поселок. «Шлях построил Петр Первый», — вдруг объявил Юрик. «Он и сосны эти корабельные посадил! Для развития российского флота!» Я сомневался, но спорить не хотелось – Петр Первый так Петр Первый, какая разница. Сержик включил магнитофон и окрестность огласилась приблатненными подростковыми голосами – слащаво-сентиментальная песня о замерзших белых розах на холодном окне. «Это прямо про нас», — встрепенулся Сержик. «Привезли и бросили, блин, на морозе».

Две девушки материализовались из ледяной ночной пустоты. Судя по всему, новость о нашем прибытии в укрепрайон каким-то загадочным образом достигла текстильного поселка. Только тут я сообразил, насколько хорошо Юрик понимал этот мир, был частью его. Дерсу Узала так чувствовал уссурийскую тайгу. Может и впрямь Петр Великий посадил эти сосны? Девушки были плотно упакованы в обмотанные шерстяными платками телогрейки, и были похожи на две крупные сосновые шишки. В последний день декабря 1987 года они вышли из леса на звук «Ласкового Мая» – как утки на манок. Какое-то время мы стояли молча, разглядывая друг друга – пять беззащитных роз в мире «жестоких вьюг и холодных ветров». Из кассетника доносились вопиющие по неискренности слова всесоюзного шлягера. Наконец Юрик приблизился к девушкам и начал что-то оживленно им объяснять. Сержик, привалившись к сосне в полуобнимку с украденным кассетником, потягивал «Приму» и криво ухмылялся. Я наблюдал за Юриком, который вдруг перестал жестикулировать и, полуобернувшись, поманил, чтобы мы подошли ближе: «Короче так, военные, перемена диспозиции. Девушки никакие не девушки, а малолетки. Говорят, им по 14, я думаю… меньше. Таких даже на танцы в парк Ленина не пускали. От греха подальше отведем их в поселок, сдадим мамашам на руки и обратно в землянку. Если поспешим, то к кремлевским курантам успеем». Отвели, успели, последний километр обратно бежали, чтобы не опаздать к бьющим в транзисторе курантам. В натопленной до неприличия землянке мы встретили новый 1988-й, догоняясь запорожским самогоном, закусывая тушенкой, строя пьяные планы на будущее, торжественно клянясь, что, если будем живы, то каждый Новый год – вместе, втроем… До дембеля оставалось каких-то шесть месяцев – совсем ерунда.

…Мы больше никогда не встречали Новый год вместе. Я даже не знаю, живы ли мои друзья. У меня есть основания думать, что вряд ли… Но вчера к вечеру, к концу прогулки по заснеженному лесу что-то померещилось. Наш уютно приткнувшийся под горой дом, наполненный теплым светом. Огоньки на елке. На днях долго объяснял соседям, Раяну и его жене Бет, что мол нет, Рождество мы не отмечаем, что елка не рождественская, а НОВОГОДНЯЯ. Нет, к Хануке это дело тоже отношения не имеет. Еще хотел объяснить Раяну про Старый Новый год, но решил, что даже у добродушного и неизменно приветливого Раяна, терпения может не хватить. В таких случаях я просто непринужденно отмахиваюсь от необходимости объяснять: долго рассказывать, да и вряд ли кому-то интересно слушать про петровские сосны под Иваново, про полузаброшенные текстильные поселки, про украденный у литовцев кассетный магнитофон, про покрытых шрамами и татуировками Юрика и Сержика, про парк Ленина на Владимирской горке.

Мы купили этот дом под горой вскоре после побега из Нью-Йорка, где к концу марта уровень заражений зашкаливал. В нашем лесу, на северо-востоке Пенсильвании немало таких городских беженцев, мы узнаем друг друга – по одежде, по походке, по выбору продуктов на кассе в местном универсаме. Местные относятся к нам доброжелательно, им импонирует этот, такой символичный, триумф деревни над городом. Около полуночи 31-го декабря к нам зайдут наши друзья соседи – нет не Раян, Раян и Бет уже будут спать, им далеко за восемьдесят. Зайдут Джим и Келси, Джессика и Бен. Снаружи можно и без масок, в нашем лесу присутствует иллюзия безопасности. Посидим вокруг костра, вскоре после полуночи разойдемся. Салат «оливье» оприходуем до прибытия гостей, салат «оливье» они не поймут. И селедку под шубой не поймут. Да и не надо, здоровее будут.

Прямо за домом –  широкая тропа, ведущая в заброшенные угольные шахты на вершине холма. После недавнего снегопада тропа еще расширилась, слилась с обрамляющим ее лесом. Вот на ней-то мне и померещилось накануне: полная луна над сосновым бором, пять медленно бредущих, отбрасывающих длинные тени фигур, подсвеченный пунктир поселка на темном горизонте. Дальше внизу, за замерзшим озером отсвечивают сквозь деревья фары несущихся по 191-й дороге машин: около двух часов до Манхэтенна, два с половиной часа до Харрисбурга и приблизительно столько же до Филадельфии.

Добираться до Иваново несравненно дольше – три часа до аэропорта Кеннеди, оттуда десять часов лету до Москвы, от Москвы еще часов пять на поезде, возможно с пересадкой.

Обсудить на Facebook
@relevantinfo
Читатели, которым понравилась эта статья, прочли также...
Закрыть X
Content, for shortcut key, press ALT + zFooter, for shortcut key, press ALT + x